Первый рабочий день
Гийом проснулся в шесть утра, хотя будильник не ставил. Тело само вытолкнуло его из сна — привычка доминиканца, годами встававшего к утренней молитве. Он лежал несколько минут, глядя в белый потолок, где в углу пробегала тонкая трещина, и слушал, как за окном просыпается город: шорох шин по мокрому асфальту, двойной писк сигнализации, чьи-то торопливые шаги по тротуару. Звуки складывались в ритм — не музыку, а механику, точную, как часовой механизм.
Москва, двадцать второе декабря, две тысячи двадцать пятого года.
Цифры все еще казались абсурдными. Семьсот восемьдесят два года. Почти восемь столетий. Он попытался представить это расстояние — не получилось. Время здесь было другим, не линейным, а свернутым, как пергамент, который свернули, и оказалось, что конец свитка касается начала.
Он встал, босиком прошел в ванную — кафельный пол приятно холодил ступни, будил окончательно. Включил воду. Горячая пошла сразу, без задержки, без молитв и усилий. Просто повернул кран — и она течет, послушная, как прирученный зверь. Роскошь. В монастыре зимой умывались ледяной водой из колодца, и это считалось благом — смирение плоти, укрощение гордыни. Приходилось разбивать ледяную корку, опускать деревянное ведро в колодец, тянуть, пока руки не сводило судорогой. Вода обжигала лицо холодом так, что на мгновение переставал дышать. А здесь — просто кран. Магия повседневности.
Гийом плеснул себе в лицо водой, потер глаза. Посмотрел на свое отражение в зеркале над раковиной.
Лицо чужое — гладко выбритое (электробритва, еще одно чудо, жужжащее, как злой шмель), волосы аккуратно подстрижены (вчера вечером, парикмахерская на первом этаже, мастер работала молча, не задавая вопросов, только спросила: «Как обычно?» — и он кивнул, хотя понятия не имел, что значит «обычно»), глаза ясные, почти молодые. Сорок два года по документам. Тридцать девять по ощущениям — смерть, видимо, не входит в биологический возраст. Организм просто продолжил с того момента, где остановился. А может, между последним допросом в холодной камере Теофила и пробуждением прошло не восемьсот лет, а один миг. Время — это тоже конструкция. Кто-то решает, сколько его прошло.
— Гийом Ренар, — произнес он вслух, проверяя, как звучит имя в пустой ванной комнате. — Аналитик по коммуникациям и репутационным рискам.
Имя легло правильно. Не чужое. Он и был Гийомом Ренаром — просто теперь его инквизиция называлась иначе. Не Священная канцелярия, а агентство цифровых коммуникаций. Не список запрещенных книг, а список целей. Не аутодафе, а цифровой суд Линча.
Суть не менялась. Менялись инструменты.
Он вернулся в светлую, чистую комнату, с минималистичной мебелью: кровать с белым бельем, шкаф из светлого дерева, письменный стол у окна, на котором стоял спящий, закрытый ноутбук, стакан с ручками, блокнот. Все новое, все функциональное. Ничего лишнего. Келья XXI века.
На стуле лежала одежда, которую он приготовил с вечера: темно-синие брюки, белая рубашка, серый пиджак. Дресс-код офиса, как он понял из фотографий на сайте компании, был свободным — джинсы, худи, кроссовки, — но Гийом решил одеться иначе. Чуть более формально. Это создавало дистанцию, подчеркивало серьезность. В XIII веке он носил черно-белую рясу доминиканца — отличительный знак, власть, закрепленную в одежде. Здесь костюм выполнял ту же функцию.
Одевшись, он прошел на кухню. Квартира была тихой — он был здесь один, и эта тишина казалась правильной, естественной. Кухня маленькая, но опрятная: белые шкафы, столешница из искусственного камня, холодильник с магнитами (чужая жизнь, к которой он не имел отношения), на столе — большая, хромированная, с кнопками и индикаторами, кофемашина.
Гийом остановился перед ней, изучая панель управления. Слишком сложно. Он открыл шкаф, нашел старую, медную турку, явно не вписывающаяся в дизайн кухни, — наверное, кто-то из прежних жильцов привез из путешествия и забросил, пакет молотого кофе.
Сварил кофе по старинке: вода, кофе, медленный нагрев. Горький, живой запах ударил в ноздри — будил не хуже холодной воды. В XIII веке кофе не знали. Интересно, сколько еще открытий ждет его в этом мире? Сколько вещей, которые казались бы магией, а здесь просты, как хлеб?
Он налил кофе в белую керамическую чашку, взял ее обеими руками — горячо, приятно — и прошел к окну.
За стеклом медленно светлело. Зима в Москве начиналась поздно — небо долго оставалось серым, будто город экономил на рассвете, растягивал ночь до последнего. Хамовники просыпались неспешно, интеллигентно. Редкие прохожие в темных пальто, шарфах, с зонтами (шел мелкий дождь, почти снег, мокрые хлопья таяли на асфальте). Дворник в оранжевом жилете методично сметал вчерашний снег с тротуара — движения медленные, ритмичные, похожие на молитву. Старушка с сумкой на колесиках вышла из подъезда напротив, остановилась, огляделась, потом поплыла по тротуару, осторожно, держась за перила лестницы.
Тихий, приличный район. Не то что Чертаново, где жил... где жил тот программист, создавший игру. Там, наверное, уже грохочет МКАД, хлопают подъездные двери, матерятся у ларька, спешат на работу. Там город просыпается с криком, здесь — с шепотом.
Гийом сделал глоток кофе, прищурился, глядя на пар, поднимающийся из чашки.
Новый мир. Новая охота. Новые правила.
Но цель та же. Всегда была одна цель — порядок. Контроль. Защита людей от их собственной слабости, от соблазна свободы, которую они не умеют использовать. В XIII веке это называлось спасением души. В XXI — формированием повестки.
Суть не менялась.
Допив кофе, Гийом ополоснул чашку под краном, поставил сушиться. Взглянул на часы — без четверти семь. Достаточно времени, чтобы дойти до офиса пешком. Он надел темно-синее, дорогое пальто, которое висело в шкафу, когда он въехал, намотал шарф, вышел.
Утро на улице Усачева было тихим, почти провинциальным. Дома здесь стояли старые — сталинские, с лепниной, высокими окнами, парадными подъездами. Между ними прятались маленькие дворики, детские площадки, покосившиеся лавочки. Гийом шел медленно, вдыхая морозный воздух, разглядывая город.
Москва была не такой, как он представлял. Не монолитной, а лоскутной — старое и новое спрессованы в один слой, без логики, без плана. Вот сталинский дом — величественный, имперский. Рядом — советская панелька — серая, унылая. А за ней — современное стекло и бетон. Как будто город строили три разных архитектора, которые друг с другом не были знакомы.
Прохожие шли мимо, не глядя друг на друга. Лица закрыты шарфами, глаза вниз, наушники в ушах. Каждый в своем мире. Каждый — одинокий атом в этой массе.
Идеальная среда для манипуляции. Люди, которые не видят друг друга, не могут объединиться. А значит, ими легко управлять.
Гийом свернул на набережную. Москва-река текла медленно, — темная, почти черная, отражая серое небо. По воде плыли небольшие, рыхлые льдины, будто кто-то раскрошил лед и бросил в воду. На противоположном берегу высились стеклянные, холодные, современные башни. Одна из них, самая высокая, называлась «Федерация». Гийом помнил — там, на сотом этаже, офис Воланда. Оттуда за ним наблюдают. Фиксируют каждый шаг, каждое слово, каждую мысль.
Пусть. Он не возражал. Он понимал правила игры. Его вернули не из милосердия, а для эксперимента. Он — инструмент, переменная, часть уравнения. Но это не унижало. Наоборот. Это давало ясность. Он знал свою роль. А значит, мог ее отыграть так, как нужно ему.
Офис «Медиа Пульс» находился в десяти минутах ходьбы от дома — современное здание из стекла и бетона, шесть этажей, фасад гладкий, безличный. На первом этаже — кофейня, аптека, фитнес-клуб. Над входом — логотип компании: стилизованная буква М, переходящая в стрелку. На входе — вертушка-турникет, охранник в синей форме, равнодушно кивнувший Гийому.
Гийом приложил пропуск (пластиковая карточка с его фотографией и именем), турникет щелкнул, пропустил. Лифт ждал с открытыми дверьми — зеркальный, стерильный, пахло освежителем воздуха (хвоя и что-то химическое). Гийом нажал кнопку четвертого этажа, двери бесшумно закрылись. Поднимался лифт плавно, как молитва.
Open-space встретил его ровным гулом — это был не шум, а фон, составленный из стука клавиатур, шелеста бумаги, приглушенных голосов и тихой музыки из колонок. Звук офиса — механический, ритмичный, успокаивающий. Как пение монахов на заутрене, только без смысла.
Пространство было разбито на зоны. Рабочие столы — длинные, общие, без перегородок, стояли рядами. На каждом — монитор, клавиатура, мышь, стакан с ручками. Никаких личных вещей, никаких фотографий, никаких следов индивидуальности. Человек здесь — функция, а не личность.
У окна — мягкие пуфики, низкий столик, стопка журналов (которые никто не читал). Кофемашина в углу — большая, профессиональная, хромированная, с табличкой «Американо / Капучино / Латте». Рядом стоит холодильник с водой и соками, на столе корзина с печеньем.
На стенах — мотивирующие плакаты. Гийом прочитал несколько, проходя к своему месту:
«Мысли нестандартно», «Ошибайся быстро, учись быстрее», «Мы не создаем контент — мы формируем реальность». Последний он перечитал дважды. Честно. Почти цинично. Здесь не врали, просто называли вещи своими именами.
Сотрудников было человек тридцать. Возраст — от двадцати пяти до тридцати пяти, все одеты небрежно: джинсы, худи, кроссовки. Лица сосредоточенные, усталые. Никто не поднял глаз, когда Гийом вошел. Здесь не было времени на любопытство. Время — ресурс, время — деньги, время — показатель эффективности.
— Гийом?
Он обернулся. К нему шел молодой мужчина лет тридцати, в сером худи с логотипом какой-то IT-конференции, джинсах и белых кроссовках. Лицо приятное, открытое, борода аккуратно подстрижена, волосы зачесаны назад. Он улыбался — не натужно, а профессионально, как улыбаются люди, для которых общение — часть их работы.
— Артем, — он протянул руку. — Руководитель отдела. Мы вчера переписывались.
Гийом пожал руку — крепко, но без демонстрации силы. Рукопожатие Артема было энергичным, почти агрессивным. Молодой хищник, доказывающий право на территорию.
— Да. Спасибо за возможность.
— Не за что, бро. Ты по рекомендации от «Вектора», так что все ништяк. — Артем повел его вглубь офиса, лавируя между столами. — Короче, сразу в бой. Времени на раскачку нет, у нас тут, как всегда, аврал. Вот твое место.
Стол у окна, вид на реку. Монитор — большой, широкоформатный, клавиатура — механическая, приятно щелкающая, мышь — эргономичная. Рядом — пустой стул, за которым никто не сидел.
— Сосед заболел, так что пока работаешь один, — пояснил Артем. — Ковид. Или грипп. Хрен разберешь. Короче, вот доступы, — он положил на стол листок с логинами и паролями, написанными от руки. — Вот список платформ, с которыми работаем: ВК, Телеграм, Ютуб, несколько форумов. Вот таргет-листы — это топики, которые нам надо продвигать или, наоборот, топить. Вот наша позиция по каждому. Вот стайлгайд — как формулировать, чтоб звучало органично. Понял?
Гийом взял листок, пробежал глазами. Бумага дешевая, шероховатая, буквы неровные — Артем писал быстро, на бегу. Почерк небрежный, но читаемый.
«Топик #12: Вакцинация. Позиция: нейтрализация антипрививочных нарративов. Метод: псевдонаучная аргументация + эмоциональное давление через страх за детей».
«Топик #37: Экологическая повестка. Позиция: формирование чувства вины у целевой аудитории. Метод: моральное превосходство + селективная статистика».
«Топик #58: Политическая апатия. Позиция: закрепление. Метод: цинизм + подмена протеста демотивацией».
Гийом медленно выдохнул. Просто. Ясно. Эффективно. Инструкция по уничтожению воли.
Он поднял глаза на Артема.
— Можно вопрос?
— Конечно.
— Какова цель?
Артем моргнул, словно вопрос застал его врасплох. Помолчал, почесал бороду.
— Цель? — повторил он, будто проверяя, правильно ли расслышал. — Ну... создать нужное инфополе. Сформировать повестку. Короче, чтоб люди думали правильно.
— Правильно, — эхом повторил Гийом тихо. — Понятно.
Артем смотрел на него с легким недоумением — не подозрительно, скорее удивленно, будто вопрос был странным.
— Вопросы еще есть?
— Нет. Спасибо.
— Отлично. Тогда вперед. Если что — пиши в корпоративный чат. Обед с часу до двух, кофе бесплатно, печеньки тоже. Еще — в пятницу у нас пицца за счет компании. — Артем дружески хлопнул его по плечу и ушел.
Гийом сел, включил компьютер. Системный блок негромко загудел, монитор ожил — сначала черный экран, потом синий фон с логотипом компании (та самая стрелка), потом окно входа. Он ввел логин и пароль (GRenard / TruthShaper2025 — кто-то в HR явно обладал чувством юмора), нажал Enter.
Система пустила его внутрь без задержки.
Рабочий стол. Ярлыки программ. Браузер. Папки с файлами: «Таргет-листы», «Методички», «Отчеты», «Аналитика».
Гийом открыл первую платформу из списка — ВКонтакте. Интерфейс загрузился мгновенно: лента новостей, группы, сообщения, уведомления. Он несколько секунд изучал структуру — интуитивная, простая, рассчитанная на массовое использование. Демократия кнопок. Лайк, репост, комментарий. Три действия, которые формируют реальность.
Он открыл таргет-лист, выбрал первый топик: «Политическая апатия молодежи — формирование и закрепление». Нашел соответствующую дискуссию в популярной группе «Честный разговор» — сто тридцать восемь тысяч подписчиков, активность высокая.
Тема обсуждения: «Зачем ходить на выборы, если всё решено заранее?»
Сто двадцать комментариев. Гийом пробежал глазами, анализируя тональность.
«Да какая разница. Все куплено».
«Я не верю в систему. Это цирк».
«Голосуй — не голосуй, ничего не изменится».
«Я даже не знаю, кто там баллотируется. Мне пофиг».
Типичная апатия — не бунт, не протест, просто усталость. Люди не борются. Они сдались. И даже не из страха — из равнодушия. Самый эффективный вид контроля. Не нужно запугивать. Достаточно, чтобы человек решил: «Это не для меня. Это не изменится. Зачем пытаться?»
Идеально.
Но один комментарий выделялся:
«Может, система и несовершенна, но если мы все откажемся участвовать — мы просто отдадим власть тем, кто не сомневается. Апатия — это не нейтралитет, это выбор в пользу статус-кво».
Автор — «Путник». Двадцать семь лайков. Несколько ответов от других участников: «Никогда так не думал», «Ты прав, спасибо».
Гийом открыл чистый документ, положил пальцы на клавиатуру, задумался на мгновение. Потом начал печатать — быстро, уверенно, как будто делал это всю жизнь.
«Понимаю твой идеализм, Путник. Но давай честно: ты действительно веришь, что твой голос что-то изменит? Посмотри на реальность. Кто приходит к власти? Те, у кого деньги, связи, административный ресурс. Твой голос — это иллюзия участия. Тебе дают почувствовать себя причастным, чтобы ты не бунтовал. Это не демократия. Это театр. И самое мудрое — понять это и не тратить энергию на то, что не работает. Живи своей жизнью. Заботься о близких. Все остальное — не твоя зона контроля».
Он перечитал. Слишком прямо? Нет. В самый раз. Достаточно искренне, чтобы зацепить, но не настолько, чтобы вызвать отторжение. Эмоция + логика. Формула работала восемьсот лет назад. Работает и сейчас.
Он скопировал текст, вставил в поле комментария, нажал «Отправить».
Комментарий повис в ленте — свежий, теплый, человечный. Через тридцать секунд — первый лайк. Через минуту — ответ: «Ты прав, бро. Не стоит и пробовать».
Гийом усмехнулся. Слишком просто.
Он открыл вторую платформу — Телеграм. Нашел канал из списка: «Молодые родители Москвы». Тема: вакцинация. Спор ожесточенный, эмоциональный. Матери защищают детей от «ядов фармкомпаний», отцы требуют доказательств безопасности, кто-то цитирует ВОЗ, кто-то — конспирологов.
Хаос. Прекрасный хаос.
Гийом вчитался в аргументы обеих сторон, нашел самый уязвимый пункт — страх. Не логика, не факты. Страх. Мать боится, что вакцина навредит ребенку. Отец боится, что отсутствие вакцины приведет к болезни. Оба правы. Оба неправы. Оба парализованы страхом.
Гийом написал:
«Я понимаю твой страх. У меня самого двое детей (ложь, но убедительная). Я тоже сомневался. Но знаешь, что меня переубедило? Не статистика. А разговор с педиатром, которому я доверяю. Он сказал: "Вакцина — это не гарантия. Это страховка. Ты не можешь защитить ребенка от всего. Но ты можешь снизить риск". И я понял: я не могу контролировать мир. Но я могу контролировать свой выбор"».
Отправил. Ждал.
Через три минуты — ответ: «Спасибо. Ты прав. Надо подумать». Еще два лайка. Потом еще.
Гийом откинулся на спинку кресла, потер глаза. За окном Москва-река текла медленно, — серая, равнодушная. По набережной шли люди, укутанные в пуховики, уткнувшись в телефоны. Никто не смотрел на реку. Никто не смотрел друг на друга.
Он вернулся к работе.
Два часа он работал не отрываясь, погружаясь в ритм все глубже. Платформы сменяли одна другую — ВК, Телеграм, Ютуб, форум любителей философии, форум молодых родителей, дискуссия о климате, дискуссия о политике, дискуссия о смысле жизни. Гийом писал быстро, виртуозно, подбирая тон под каждую аудиторию: где-то — жесткая ирония, где-то — сочувствие, где-то — псевдонаучная аргументация с отсылкой к «исследованиям».
Он не спорил в лоб. Это было бы грубо, неэффективно. Он делал тоньше: подбрасывал сомнение, усиливал страх, смещал фокус внимания. Не убеждал — просто поворачивал разговор в нужную сторону. Как опытный кормчий, который не борется с течением, а использует его.
И люди шли за ним. Охотно. Благодарно. Потому что он давал им то, что они искали, — не истину, а утешение. Иллюзию контроля. Ощущение, что они не одни.
Его внутренний монолог тек параллельно, как вторая мелодия:
«Господи... если бы у меня в XIII веке было это. Не нужно застенков. Не нужно дыбы, испанского сапога, раскаленных щипцов. Не нужно даже физического присутствия. Достаточно тысячи голосов, повторяющих одно и то же. Достаточно создать впечатление, что "все так думают". Человек слаб. Он боится одиночества больше, чем боли. Он готов предать убеждения, лишь бы не остаться один.
Не сжигать еретика — утопить его правду в шуме. Не убеждать — просто измотать. Не запрещать слово — обесценить его, повторяя до тошноты. Это... это совершенство. Инквизиция XXI века — это не костры. Это алгоритмы. Не палач с факелом. Это модератор с баном. Не страх Божий. Это страх быть забаненным».
Он остановился, откинулся на спинку кресла, потер глаза. Пальцы затекли — непривычная нагрузка, мышцы еще не адаптировались. В XIII веке он писал гусиным пером. Здесь — пластиковыми кнопками. Но суть та же. Слово остается оружием. Просто доставка стала мгновенной.
За окном Москва-река текла медленно, темная, почти черная. Небо затянуло облаками — плотными, низкими, давящими. Начал падать мелкий, мокрый, неприятный снег. По набережной спешили сгорбленные, в капюшонах люди, прячась под зонтами.
Город зимой становился враждебным. Холодным. Равнодушным. Идеальная среда для отчуждения.
— Бро, ты серьезно?
Гийом вздрогнул, обернулся. Артем стоял за его спиной, глядя на экран. На мониторе было открыто пятнадцать вкладок — пятнадцать дискуссий, в каждой из которых Гийом оставил комментарий.
— Ты первый день, а работаешь как будто всю жизнь этим занимался! — Артем покачал головой с неподдельным восхищением. — Я таких результатов от новичков не видел никогда. Серьезно. У тебя что, опыт был?
Гийом повернулся к нему, улыбнулся — легко, без напряжения.
— Просто понимаю людей.
— Ну да, вижу. — Артем присел на край соседнего стола, скрестил руки на груди. — Слушай, а ты откуда вообще? В резюме написано — двенадцать лет опыта, три консалтинговые фирмы. Но я таких результатов даже у наших топов не видел. Ты где учился этому?
— Я работал в специфической сфере, — ответил Гийом уклончиво. — Управление нарративами в условиях кризиса. Формирование общественного мнения в агрессивной среде.
— Политика?
— Можно и так сказать.
Артем присвистнул.
— Понятно. Грязная работа, да?
Гийом пожал плечами.
— Просто работа. Грязь — это оценочное суждение.
— Философ, блин. — Артем усмехнулся, но в глазах мелькнуло уважение. — Короче, продолжай в том же духе. Кстати, через полчаса планерка. Будем разбирать новый кейс — блогер политический, надо притушить активность. Твоя помощь не помешает.
— Конечно.
Артем ушел. Гийом вернулся к работе, но теперь его мысли текли в другом русле.
«Планерка. Кейс. Блогер. Притушить. Как будто говорят о пожаре, который нужно залить водой. Только здесь тушат не огонь — человека. Его голос. Его влияние. И никто не видит в этом ничего странного. Это просто работа».
Он открыл следующую вкладку.
Планерка началась ровно в одиннадцать. Команда собралась в переговорной — стеклянный куб в центре офиса, стол на двенадцать человек, экран на стене. Артем стоял у экрана с пультом в руке, на мониторе — слайды презентации.
— Окей, народ, быстро пробежимся. — Артем кликнул, на экране появилась фотография мужчины лет сорока: усы, очки, усталое лицо. — Алексей Громов, политический блогер, тридцать восемь тысяч подписчиков в Телеге. Пишет про коррупцию, про бюджеты, про тендеры. Ничего криминального, но неприятно. Заказчик просит снизить градус, чтоб люди поменьше ему доверяли.
— Классика, — пробормотал кто-то из команды. — Скомпрометировать?
— Нет, — Артем покачал головой. — Компромат — это грубо. Нас сразу вычислят. Надо мягче. Чтоб люди сами разочаровались.
Пауза. Все молчали, думали. Кто-то что-то записывал в блокноте.
Гийом поднял руку. Артем кивнул:
— Да, Гийом?
— Можно я предложу подход?
— Давай.
Гийом встал, прошел к экрану, взял маркер, нарисовал на доске простую схему:
— Не нужно его атаковать. Достаточно посеять сомнение в его мотивах. Не через оскорбления — через вопросы. Умные, вежливые вопросы. Например: «Алексей, спасибо за материал. Но мне интересно — у вас есть финансовая заинтересованность в этой теме? Просто хочу понимать контекст». Или: «Отличная работа, но почему вы не упомянули такой-то момент? Это случайность или...?» Никаких обвинений. Только вопросы. Люди сами начнут домысливать.
Артем смотрел на доску, медленно кивая.
— Гениально. Это... да, это гениально. Мы не говорим, что он врет. Мы даем людям возможность усомниться самим.
— Именно, — Гийом вернулся на место. — В Средние века еретика можно было обвинить в ереси. Но если его просто спрашивали: «Брат, а уверен ли ты, что правильно трактуешь Писание?» — сомнение начинало расти изнутри. Самое эффективное оружие — не меч. Это вопрос.
Повисла тишина. Все смотрели на Гийома.
Артем медленно захлопал. Остальные подхватили.
— Бро, — Артем улыбался во весь рот, — ты чертов гений. Мы так и делаем. Распределяем аккаунты, пишем вопросы. Гийом, ты координируешь стиль, чтоб все звучало органично. Всем понятно?
Кивки. Команда расходилась. Гийом остался сидеть, глядя на экран, где все еще висела фотография Алексея Громова.
«Прости, Алексей. Ты не знаешь меня. Но через неделю ты почувствуешь, что земля уходит из-под ног. Не поймешь почему. Просто люди начнут сомневаться. А сомнение — это медленный яд. Ты не умрешь. Просто перестанешь быть убедительным. А для блогера это хуже смерти».
Он встал, вернулся на свое место.
К обеду Гийом чувствовал странную легкость. Не усталость, а азарт. Как охотник, который вышел в лес и понял, что дичи здесь даже больше, чем он мог себе представить.
Он взял кофе из автомата (американо, без сахара), вышел на узкий, холодный, с видом на реку балкон. Стоял один, курил (сигареты он нашел в кармане пальто вчера вечером — видимо, часть легенды), смотрел на город.
Москва лежала перед ним — огромная, бесконечная, равнодушная. Миллионы людей, каждый со своими страхами, надеждами, слабостями. И все они — потенциальные объекты. Все они управляемы. Потому что все боятся одного и того же: остаться одни.
Гийом затянулся, выпустил дым. Ветер унес его мгновенно.
«В XIII веке я охотился на еретиков. На тех, кто думал иначе. На тех, кто угрожал порядку. Это была честная охота — я и они, лицом к лицу. Здесь иначе. Здесь охота ведется на расстоянии. Через экраны. Через алгоритмы. Жертва даже не знает, что на нее охотятся. Пока не станет поздно.
Но суть та же. Защита порядка. Защита людей от их собственной глупости. От их иллюзии, что они способны думать самостоятельно. Нет. Они не способны. Им нужен пастырь. В XIII веке это была церковь. В XXI — это мы. «Медиа Пульс». Мы формируем их мысли. И они благодарны. Потому что свобода — это бремя. А мы освобождаем их от этого бремени».
Он докурил, бросил окурок в урну, вернулся в офис.
Чертаново. Квартира Максима. Тот же день, вечер.
Кухня была залита желтым светом старой люстры — теплым, уютным, домашним. Лена варила макароны и сосиски, Максим сидел за столом с телефоном, листал новости, хмурился. Теофил в углу комнаты, за маленьким столиком у окна, за старым ноутбуком Максима. На экране — закрытое сообщество в Телеграме: «Путь к смыслу». Двести три подписчика.
Теофил печатал медленно, двумя пальцами, хмурясь, перечитывая каждое предложение. Пост о молитве:
«Молитва — это не просьба. Это разговор. Раньше я молился часами, прося Бога дать мне силу понять истину. Сейчас я понимаю: Бог не дает ответы. Он дает вопросы. Правильные вопросы. А ответы мы находим сами. Молитва — это не способ получить что-то. Это способ стать кем-то».
Он перечитал, кивнул сам себе, нажал «Отправить». Пост ушел в ленту. Теофил откинулся на спинку стула, потер глаза. Устал. Но не физически — душевно. Каждый пост — это кусок себя. Кусок опыта, боли, надежды. Трудно отдавать это снова и снова.
Уведомление. Лайк. Потом еще. Потом комментарий:
«Спасибо, Путник. Я давно не понимал, зачем молюсь. Теперь понял».
Теофил улыбнулся. Слабо, едва заметно. Но улыбнулся.
— Теофил, ужинать! — позвала Лена.
Он закрыл ноутбук, встал, подошел к столу. Сел. Лена поставила перед ним тарелку — макароны, сосиски, кетчуп. Просто. Дешево. Но вкусно.
— Как дела? — спросил Максим, не отрываясь от телефона.
— Хорошо, — ответил Теофил. — Люди отвечают.
Максим поднял глаз, посмотрел на него.
— Сколько подписчиков?
— Двести три.
Максим кивнул.
— Это... неплохо для начала.
Теофил ел молча, задумчиво. Потом, не поднимая глаз:
— Да. Но этого мало. Слишком мало.
Максим и Лена переглянулись.
— Мало? — переспросила Лена. — Ты три недели назад вообще не знал, что такое интернет. А теперь у тебя двести человек читают.
Теофил поднял глаза — серьезные, глубокие.
— Мир огромен. Миллиарды людей. А я говорю с двумя сотнями. Это как... как шептать в буре. Никто не услышит.
Максим отложил телефон.
— Теофил, ты не можешь спасти всех.
— Знаю. — Теофил кивнул. — Но я могу попробовать.
Пауза. За окном шумел Чертаново — машины, голоса, лай собаки. Город, который никогда не спит.
Лена тихо:
— А ты не боишься?
— Чего?
— Что тебя не услышат. Что все это зря.
Теофил задумался. Долго. Потом, медленно:
— В 1243 году я говорил правду двадцати монахам. Меня сожгли. Не услышали. Прошло восемьсот лет — и кто-то, — он кивнул на Максима, — нашел мои записки. Сделал игру. Миллионы людей узнали мою историю. Значит, меня услышали. Просто... через восемь веков. Может, и сейчас так. Может, я говорю не для тех, кто здесь сейчас. А для тех, кто будет через сто лет. Или через тысячу. Не знаю. Но молчать — предательство. А я предавал однажды. Больше не буду.
Тишина. Лена смотрела на него — долго, внимательно. Потом встала, обняла его со спины, прижалась щекой к его плечу.
— Дурак, — прошептала она. — Упертый средневековый дурак.
Теофил положил руку на ее руку. Не сказал ничего.
Максим смотрел на них, потом на свой телефон, потом в окно.
«Может, он прав. Может, слова что-то значат. Может, я не зря три года делал эту игру. Может...»
Он не закончил мысль. Просто встал, налил чай. Три чашки. Поставил на стол.
Молча. Без слов.
Они сидели втроем, пили чай, молчали.
А за окном падал снег.
Офис Воланда. Башня «Федерация», сотый этаж. Та же ночь.
Конференц-зал погружен в полумрак. Только экраны светятся — холодным синим светом, отражаясь в стеклянной столешнице, в лицах сидящих. Воздух стерильный, без запаха. Температура — двадцать два градуса. Влажность — сорок пять процентов. Идеальный климат для работы.
На центральном мониторе — сплит-скрин. Два окна:
Слева: Теофил за ноутбуком, склонился над экраном, лицо сосредоточенное, пальцы медленно печатают. Позади — Максим и Лена за столом, пьют чай. Обычная жизнь. Бедная, тесная, настоящая.
Справа: Гийом в своей квартире, за письменным столом, в свете настольной лампы. Лицо спокойное. Перед ним — блокнот, ручка. Записывает что-то. Методично. Как монах, переписывающий манускрипт.
Дежурная смена — трое аналитиков, молодых, усталых. Один из них печатает отчет, остальные смотрят на экраны.
— Гийом, первый день — девяносто два процента эффективности, — произносит девушка в очках, глядя в планшет. — Теофил, двести три подписчика, вовлеченность — семь целых шесть процентов. Оба показывают стабильный рост. Без аномалий.
— Заносим в протокол, — кивает второй аналитик, мужчина лет тридцати. — Объекты развиваются согласно прогнозу.
Третий, самый молодой, смотрит на экран, хмурится.
— А они... они не знают друг о друге?
— Пока нет, — отвечает девушка. — Пересечений не зафиксировано.
— А когда узнают?
Пауза. Все трое смотрят на экран.
Девушка открывает папку на планшете, листает документы.
— Протокол «Встреча» запланирован на... — она смотрит в планшет, — середину февраля. Через семь недель.
Молодой аналитик качает головой.
— Долго. Они могут встретиться случайно раньше.
— Маловероятно, — девушка пожимает плечами. — Москва большая. Разные районы, разные аудитории. Но если встретятся — зафиксируем.
Она сохраняет отчет, отправляет. Через секунду — автоответ от Воланда: «Получено. Продолжайте наблюдение. Не вмешиваться».
На экране Теофил закрывает ноутбук, встает, уходит из кадра. Гийом допивает воду из стакана, гасит лампу, исчезает в темноте.
Экраны гаснут.
Дежурная смена остается в полумраке, в тишине, в ожидании.
За окном — Москва. Бесконечная. Спящая. Равнодушная.
Где-то внизу, в этом городе, два человека из XIII века живут своими жизнями, не зная, что где-то рядом — их зеркало. Их антипод. Их судьба.
Пока не зная.
Но скоро узнают.